APIA-WORLD

«В наготе откровенья»

21 августа 2016

«В наготе откровенья»


   Распечатать на принтере Распечатать на принтере

размещено в разделах 2016, Авторы, Издания, Интервью |

Лариса Мангупли, спецкор APIA в Израиле

С Любовью Знаковской нас сроднила земля Израиля. Но и наши прошлые жизни протекали тоже рядом, на одной земле – крымской. Да только творческие пересечения начались лишь в начале двухтысячных годов, когда две литературные студии – «Волны Кинерета» из Тверии, которой уже много лет руководит Люба, и наша, хайфская, стали встречаться на презентациях альманахов, на праздниках по поводу выхода книг поэтов и прозаиков.

Взаимопроникновение в «секретные лаборатории» друг друга, благодаря чему появляются интервью, предисловия к книгам друзей и рецензии на них, помогают не только лучше понять творчество литераторов, но и ближе познакомиться с ними. Недавно перечитала размышления Любы Знаковской над моей книгой «Дорогие мои крымчаки», и так тепло стало на душе. Тепло от таких знакомых мне воспоминаний, от размышлений над судьбами близких нам обеим людей. Там, в Крыму, наряду с другими Любиными книгами, была издана и книга очерков о представителях многих национальностей, населявших полуостров. Книгу эту даже рекомендовали как школьный учебник.

Притяжение наше к благословенной крымской земле – не что иное, как любовь, которую мы несём в себе с юных лет. Люба воспевает её не только в очерках, новеллах и рассказах, но и в своих стихах. Причём, переводит и стихи других авторов с иврита, украинского и польского языков, окрашивая их своим особым поэтическим даром. Её детские книжки быстро расходятся. Недавно вышедшая «Книга сонетов» раскрывает романтическую душу поэта, которая вмещает не только безграничную любовь к Крыму, к древней Тавриде, но и к нашей библейской земле. Именно на этой земле сохранились отметины веков, которые дышат историей. Земля Обетованная… Любовь к ней так пронзительна, что поэту «… Прожгло подошвы ног землёю предков…»

Признаюсь, интервью у автора сонетов беру впервые – прежде как-то не доводилось. Чтобы понять сонет, его надо перечитывать, осмысливать, проникать в суть мыслей и самого автора, и его героев. И совсем неважно, сколько книг перебывало в наших руках – романов, повестей, детективов, но вот понять и принять сонет не так просто. Как поэтический жанр он складывался веками. И в разных странах существовали свои формы и стили. Помочь разобраться в тонкостях и секретах создания сонета я и прошу свою собеседницу – Любовь Знаковскую.


Мне бы хотелось начать с разговора о твёрдых, то есть неизменяемых, формах стиха. Одни формы пришли к нам с Запада: терцина, секстина, октава, сонет. Другие с Востока – рубаи, например. А третьи родились в России – это онегинская строфа. Но самый твёрдый жанр – это сонет. Он родился в Италии, произошёл от глагола «sonare» «звучать». Родиной его считается Сицилия, где в середине тринадцатого века увидел свет сборник Данте Алигьери «Новые песни», посвящённый его возлюбленной Беатриче. Развитие итальянского классического сонета можно отнести к выходу книги песен Франческо Петрарки. Тоже посвящённой его возлюбленной Лауре. Потом уже сонет подхватили Торквато Тассо, Микеланджело, Джордано Бруно…

Люба, твои сонеты так музыкальны… Как достигаешь такого эффекта?

Специального музыкального образования у меня нет. Я – дитя войны, некому и некогда было учить меня музыке. И в семье музыкантов не было. Видимо, музыкальность у меня – врождённая. Музыка всегда звучит во мне, когда пишу стихи. И это – с детства. В Крыму писали музыку на мои стихи композиторы: Тамара Обринская, ныне покойный Владимир Кеслер, а здесь – Елена Сухенькая, наш тверианский музыкант, композитор. Она пишет романсы, в том числе и на мои стихи. Ты говоришь о музыкальности сонетов… Да, они могут быть музыкальными. Взять хотя бы шекспировские сонеты и музыку к ним Микаэла Таривердиева. Они прекрасны.

Наверное, достичь музыкальности сонета не так просто, ведь к его автору предъявляются ещё и определённые «математические» требования: приходится считать слоги, строки, строфы, не выходя за рамки существующих форм стиха. Как тебе удаётся уложить в эти числа содержание, мысль, мелодию сонета?

Просто я знаю правила. Это – игра, замечательная игра. Потому что когда ты просто написал пусть даже очень хорошее стихотворение, не всегда испытываешь чувство какого-то преодоления что ли… А сам материал сонета как бы сопротивляется тебе. Эти строгие правила, когда в четырнадцать строк, как говорит мой друг Борис Эскин: в «эти четырнадцать медноголосых строк», надо уложить смысл, раскрыть его, а ещё с чем-то и с кем-то поспорить… Причём, каждое из четверостиший должно быть закончено, каждое из трёхстиший – терцет – закончено, и каждое из них – либо продолжать друг друга, либо противостоять друг другу. И вот это преодоление привлекает меня так же, как математика, который решает трудную задачу. Мне это очень нравится, радуюсь, если получается. Например, вот эти строки: «Белая лошадь в белом тумане/ И жеребёнок с лысинкой белой / Оба, усталые, заняты делом / Ловят приметы весны, что настанет. / Это подшёрсток травы под лианой,/ Запах листвы, что упасть не успела,/ Птица, что утром на зорьке запела,/ Радуясь видеть рождения тайну…/ Новорождённый тычется с краю/ В мамин живот, в нетерпении млея…/ «А на Хермоне снег не растаял – / Значит, Кинерет не обмелеет», / Думает лошадь. Мысль простая,/ Но не бывает милей в Галилее».

Требования к сонету весьма сложны как-то по-особому надо распределять мысли: тезисы, выводы, доказательства. То есть ты сам себе задаёшь задачу и потом решаешь её…

Да, это очень сложная форма итальянского классического стиха, в котором боже упаси повторить одно и то же слово в одной строфе. Повторить можно только предлог или местоимение, если без него никак невозможно обойтись. Это одно. А второе – оба четверостишия должны держаться на одних рифмах. Иначе не выдержишь итальянский классический стиль Петрарки. А когда через пару столетий подхватил эту тему Шекспир, он облегчил её. Это уже рифмовка не такая строгая. Можно дать просто три катрена (четверостишия) и в конце одно двустишие это так называемый «сонетный ключ» главная мысль сонета. Всё это очень интересно.

Твои сонеты – это и посвящения, и портреты, и любовь… За каждым определённый сюжет. Например, времена года или дорога к Храму. А вот это: «Волшебница, я узнаю тебя:/ Твой тонкий профиль выбит на монете./ Русалкою речной ты топишь сети,/ Свой мир, свой дом ты спрятала любя». Это о ком?

Это образ собирательный.

Произведения каких авторов наиболее близки тебе – тех, что жили в эпоху Возрождения: Шекспир, Лопе де Вега, Мария Стюарт, поэтов «Серебряного века» или наших, крымских: Максимилиана Волошина, Ильи Сельвинского, написавших немало сонетов. У кого училась ты?

Вообще, никогда не думала, что я буду писать сонеты. Мои студенческие годы пришлись на конец пятидесятых и первую половину шестидесятых годов. Вообще, я «шестидесятница», представитель того поколения людей, которые уходят с каждым днём. Так вот, во второй половине пятидесятых годов вышел сборник сонетов Шекспира в переводе Маршака. Мы зачитывались ими. Когда я просматриваю свои старые блокноты, всякий раз натыкаюсь на какой-нибудь сонет, который мне особенно понравился. Хотя есть мнение, что Маршак не совсем точно перевёл Шекспира. Например, так, как это сделал Борис Пастернак.

А твой любимый пушкинский сонет?

У Пушкина их всего три. И все они великолепны. В них – поимённые истории. Мне нравится «Мадонна» – признание в любви Наталье Гончаровой.

Всё собранное в книге написано в разные годы. В основу одного из сонетов ты взяла строчку Маршака: «У вдохновенья есть своя отвага». Что в ней вдохновило тебя на обращение к этому жанру?

Там даже два сонета, написанных на поэтические строки Маршака. Признаюсь, не очень люблю писать стихи к эпиграфам. А получилось так: я довольно поздно узнала, что в Дюссельдорфе два замечательных энтузиаста, супруги Галина Педаховская и Рафаэль Айзенштадт организовали Международный фестиваль поэзии, который продолжался десять лет. Я приняла участие только в восьмом, девятом и десятом фестивалях. Когда отправила в Дюссельдорф свои стихи о Бродском, то мне написали: «А где Вы были раньше, почему не участвовали в конкурсах?» Помню, эпиграфом тогда была строка Бродского: «Ничто твоей души не сокрушит». Писать сонет было сложно, но сделала я это в стиле самого Бродского. Вот послушай: «Как мне вернуть любовь твою – не знаю:/ «Ничто твоей души не сокрушит»./ Напрасно льются без конца и краю/ Из глаз моих горошины-гроши./ Не виновата я: воронья стая/ Клевещет на меня. От всей души/ Прошу прощенья у тебя, растаял/ Дабы и призрак той, что согрешит/ Когда-нибудь, в неведомом далёко!../ Оно меня – я признаюсь! – страшит/ Тем, что мы оба будем одиноки./ Из будущей немыслимой глуши/ В сегодня обращаю эти строки – / Ничто твоей души не сокрушит». Я попала в «олимпийцы» – единственная, кроме поэтов из Германии. На девятый фестиваль я приехала с двойным сонетом, посвящённым Осипу и Надежде Мандельштам.

Этот сонет дался тебе так же нелегко, как и написанный на строку Бродского?

Над этим работалось легче. Хотя не раз возвращалась к своему первому варианту, что-то меняла, переписывала.

Однажды Эдуард Багрицкий сочинил сонет за пять минут. Даётся ли тебе такое?

«Сляпать», конечно, можно. Думаю, просто он к этому отнёсся несерьёзно, играючи, что ли, а возможно, и на спор.

Расскажи, пожалуйста, как ты работала с диалогами Соломона и Суламифи в «Песне песней», прежде чем был сплетён твой «Венок любви»?

Я его написала очень быстро. Даже сама удивилась. А диалоги эти я хорошо знала. Не забывай, что я же учитель русского языка и литературы. Преподавала не только отечественную, но и мировую, художественную литературу, культуру со второго по одиннадцатый класс. Кстати, одна из моих учениц, Леся Ижак, пишет прекрасные стихи, а я их перевожу с украинского языка на русский. Так вот, «Песнь песней» была у нас одним из самых любимых произведений. И по Куприну, и по Библии. И когда я взялась работать над «венком сонетов», как над повестью, я следила, чтобы всё шло последовательно, по мере развития отношений между Соломоном и Суламифью. Кто из нас не болел любовью?.. «Венок» этот у меня написан в шекспировском стиле, облегчённом. А уже в венке сонетов «Ладонь» я придерживалась строжайших правил – петрарковских.

Борис Эскин, автор предисловия к твоей книге, написал так: «Сонет – изделие интеллектуальное. Немудрено, что в сонетах Любы Знаковской – реминисценции из Мандельштама, Маршака, Бродского. То в стихотворный эпистолярий превращается переписка Осипа и Надежды Мандельштам, то строка из Маршака становится отправной точкой для своего, оригинального по сюжету и своеобычного по воплощению стихотворения». Скажи, ты досконально изучала переписку супругов Мандельштам, чтобы написать сонет?

Нет, конечно, несколько писем прочитала, а углубляться в саму переписку не стала. Но мне очень нравились стихи Мандельштама и книга о нём самой Надежды. Я многое почерпнула из этой книги. Рада, что задуманное получилось.

Если мы говорим о трудности написания сонета, то венок сонетов – тем более сложен?

Да, конечно, его надо плести, как кружево: старательно, изящно…

Известно, что в России один из первых, кто написал цикл сонетов в форме венка, был Максимилиан Волошин, открывавший в этих сонетах себя. А что ты пыталась выразить в своём венке сонетов «Ладонь», в чём истина, которую ты предлагаешь читателю?

«Ладонь» – это тоже немного игра. Я не могу себя причислить к мистикам, к предсказателям будущего, которые читают судьбы по ладоням, по картам Таро. Но что-то, кажется, во мне есть такое… Я откровенно написала о том, что ладонь – это карта и картина жизни. Линии ладони не повторяются, так же, как и отпечатки пальцев. Я не могу предсказать, что будет, но что было – прочитаю. То есть, определю характер человека, его способности, его творческий потенциал.

Свою жизнь я сумела развернуть так, чтобы включить в неё стихи. Есть у меня стихи, посвящённые маме, любимым поэтам. Например, крымскому поэту Валерию Саулову, очень талантливому человеку. И многим другим.

А можно ли написать венок сонетов в прозе? Это тебе вопрос, как к прозаику и филологу.

Наверное, нет. Куда же денется вся твёрдость стиха?.. Это разрушило бы сам сонет. Я сейчас говорю о переводах из Шауля Черниховского. Ты, наверное, знаешь, что я читаю лекции о его творчестве. Вообще, в своем цикле лекций я рассказываю о двенадцати авторах. В том числе, о творчестве Рахели, Александра Пэна и других. Я попросила разрешения у доктора филологических наук Иерусалимского университета Зои Копельман пользоваться её материалами радио-лекций, которые я нашла в Интернете. Она дала согласие. Когда я прочитала о Черниховском, узнала, что он автор «Крымских сонетов». Оказывается, его друг завещал ему никогда не писать по-русски, а только на иврите, чтобы всю любовь и весь талант отдавать именно этому языку. Так и появились на иврите «Крымские сонеты». Хотя их и пятнадцать, но это был не «венок». А так как Зоя Копельман стихов не пишет, то она перевела их в прозе для русскоязычных радиослушателей. Она позволила мне воспользоваться её переводом как подстрочником.

В твоём эссе о Шауле Черниховском человек виден как «слепок с ландшафта его родины». Именно так сказал о человеке вообще сам поэт-классик, врач, полиглот, автор медицинских учебников на иврите. Ты перевела с иврита на русский его знаменитые «Крымские сонеты». В них я узнаю знакомые с детства места: Бахчисарайский дворец, еврейскую скалу Чуфут-Кале и старую синагогу в Феодосии… Щемящее чувство вызывают строки: «Как дедушкина сказка, это диво,/ Доставшееся по наследству нам,/ Стоит себе печально, молчаливо/ Старинный, маленький, изящный храм».

Первые его шесть сонетов дались мне особенно легко, ведь то, что связано с Крымом, а я прожила там сорок два года, мне дорого и любимо. Страницы истории, отмеченные стихами Пушкина, «Бахчисарайский фонтан», гора Чатыр-Даг – всё настолько близко и понятно, что сонеты получились такими, как чувствовал их сам Шауль. Я отправила их Зое. Она сказала: «По-моему, это очень хорошо». Не поверишь, но я плакала от радости и попросила её прислать мне другие сонеты Черниховского. А в это время в Крыму готовился к изданию альманах «Юбилейный год 2010». Меня попросили сделать переводы всех пятнадцати сонетов Шауля. Но высоким ивритом я не владею, потому использовала подстрочные переводы Зои и Хавы-Брохи Корзаковой. Остальные сонеты на русский я, конечно, перевела. Но, признаюсь тебе, они не так свободно лились, были тяжеловаты. Некоторые пришлось переводить заново, а это намного труднее – новые рифмы, новая музыка стиха…

Что дала тебе работа над переводами сонетов в плане улучшения твоих знаний иврита?

Да, немного улучшился мой иврит, но не настолько, чтобы быть собой довольной. Потому что пользовалась, в основном, подстрочником. А вот когда переводила просто лирику, скажем, Рахель, Авраама Халфи, Наоми Шемер, там я почувствовала, что знаний прибавилось.

Черниховский записывал стихами «всё, что пелось». А какие мелодии «перелились» в сонеты из твоей души?

Я бы сказала так: мелодии земли и неба. Но это, прежде всего, музыка Кинерета, музыка его волн…

О твоей любви к сонету говорят короткие лаконичные строки: «Ни плеч, ни рук – о нет! – / Не стану вырывать я:/ Любовь моя, сонет,/ Тесны твои объятья». Значит, можно надеяться, что эти объятия не разомкнутся, и ты сплетёшь новые венки сонетов?

Когда издала «Книгу сонетов», тему эту пока закрыла.

Ты написала: «С красной начать строки/ Новое стихотворенье,/ Будто в волнах реки/ Плыть в наготе откровенья». Позволь задать тебе несколько вопросов, ответы на которые как раз и предполагают «наготу откровенья». Ты готова ответить на них?

Даже и не знаю.

Ну, так давай попробуем. Ты педагог с многолетним стажем и наверняка по природе своей лидер? Вот и литературной студией не первый год руководишь. Выходит, что должна быть ещё и психологом, потому что люди творческие, как правило, ранимые. Удаётся ли ладить со всеми, ведь люди-то разные?..

По-разному и получается. В 1997 году я приехала в Израиль, а в следующем уже организовала литобъединение. Оно существовало неофициально, ведь даже Бэйт-оле в Тверии ещё не было. Зарегистрировали нас в двухтысячном году. Первые лет десять было очень даже неплохо. Дело в том, что я никогда не лидерствую. Как правило, все мы на равных читаем свои произведения, выслушиваем замечания, делимся опытом…

Кто для тебя поэты и писатели студии – друзья, ученики, а может, учителя?

Все для меня – друзья и коллеги. И все они знают точно, что я радуюсь их успехам. Каждая новая их книга – для меня приятное событие. Люди хорошо понимают, с каким творческим потенциалом они пришли в студию, и каков их уровень сегодня. Это – небо и земля. Но я сейчас говорю не обо всех. Есть у нас талантливые поэты и прозаики, которые пришли в студию уже со своими книгами.

Если бы вдруг представилась возможность встретиться с поэтом из Прошлого, то встрече с кем ты была бы рада?

Не буду уходить в глубину веков. Я бы с огромным удовольствием почитала нынешние свои стихи и всё, что у меня получилось, Владимиру Орлову и Валерию Саулову. Один из них был старостой в нашем литобъединении в Крыму, другой – моим коллегой. Вот их мнение для меня свято.

От какой идеи бываешь «без ума» и от чего приходишь в ярость?

Например, от твоей идеи вернуть к жизни имена дорогих мне людей, пообщаться, поговорить о том, что нам дорого. А ярость – это не моё качество. Я могу переживать о том, что государство, например, не каждого из нас может защитить и уберечь от терактов и их последствий.

Долго ли помнишь обиды?

В общем-то, я зла на людей не держу. А вот обиды помню.

Когда в душе бывает снег?

Холод в сердце – это, когда, не дай Бог, у детей что-то не складывается, когда в семье что-то не так, как должно быть, ведь главное в нашей жизни это семья, дети, внуки. Когда радость в сердце, когда за спиной всё хорошо, тогда и пишется легко. Стоит прикрыть дверь, уединиться – и… строки пойдут.

В тебе так много граней, что всех не перечесть. Какие из них ты оттачиваешь с особой любовью?

Хотя очень люблю прозу, но ближе всего мне поэзия. Правда, зачитываюсь книгами Дины Рубиной. Она – настоящий классик русской литературы. Ещё с юности люблю читать и перечитывать Василия Аксёнова.

Кто сыграл важную роль в твоей писательской судьбе?

Все те, кого я уже называла, это наши крымские писатели: Владимир Орлов, Анатолий Милявский, Борис Серман. Они всегда тепло относились ко мне.

Что может привести тебя в отчаяние?

Только, не дай Бог, война или неблагополучие в семье.

Если бы выиграла миллион, то на что потратила бы его?

Знаю, многие отдали бы его на благополучие и лечение больных детей. А я считаю, что об этом, в первую очередь, должно заботиться государство. А каждый из нас должен думать о своих детях. Я бы этот миллион потратила на кров для своих детей и внуков. Как говорит Дина Рубина, «детям надо давать тёплыми руками», то есть пока ты жив.

Тогда пожелаю, чтобы жизнь преподносила тебе только приятные сюрпризы.



Время размещения: Воскресенье, августа 21, 2016 в 7:22 пп и оно содержится в разделах 2016, Авторы, Издания, Интервью. Вы можете получать сообщения о комментариях, подписавшись на RSS 2.0. Вы можете оставить свой комментарий внизу страницы. К сожалению, пинг сейчас недоступен.

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы оставлять комментарии.

  • Видео

  • География посещений



  • free counters
    Locations of visitors to this page
  • Реклама

  •  


  

Все права защищены  © 2010 - ...

APIA-World

Работает на WordPress. Прокачка темы издатель познавательного журнала "Детки-74" Tulip Time.